Из книги "Аполлон Григорьев. Воспоминания. Мои литературные и нравственные скитальчества". Статья печатается с большими сокращениями и касается только детских и отроческих лет жизни Апполона Григорьева (прим. авторов сайта).

МОСКВА И НАЧАЛО ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ ЛИТЕРАТУРЫ.

МОЕ МЛАДЕНЧЕСТВО, ДЕТСТВО И ОТРОЧЕСТВО

ПЕРВЫЕ ОБЩИЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ

Идя  с  вами  все  влево,  я  завел  вас  в  самую  оригинальную  часть Замоскворечья, в сторону Ордынской и Татарской слободы и наконец  на Болвановку, прозванную так  потому,  что  тут,  по  местным  преданиям, князья наши встречали ханских баскаков и кланялись татарским болванам. Вот тут-то, на Болвановке, началось мое несколько-сознательное детство, то есть детство, которого впечатления имели и  сохранили  какой-либо  смысл. Родился я не тут, родился я на Тверской; помню себя с трех или даже  с  двух лет, но то было младенчество. Воскормило меня, возлелеяло Замоскворечье.

И вот прежде всего я не могу не  остановиться  на  одной  личной  черте моего раннего развития, которая, как мне кажется, очень  характеристична  по отношению к целому нашему поколению.  Во  мне  необыкновенно  рано  началась рефлексия - лет до  пяти,  именно  с  того  времени,  как  волею  судеб  мое семейство  переехало  в  уединенный  и  странный  уголок  мира,   называемый Замоскворечьем. Помню так живо, как будто бы это было теперь, что в пять лет у меня была уже Аркадия, по которой я тосковал,  потерянная  Аркадия,  перед которой как-то печально и серб - именно серб казалось  мне  настоящее.  Этой Аркадией была для меня жизнь у Тверских ворот, в доме  Козина. 

У всей семьи нашей была своя потерянная Аркадия, Аркадия богатой  жизни при покойном деде до французского нашествия, истребившего  два  больших  его дома на Дмитровке; и в особенности одна из моих теток,  натура  в высшей степени мечтательная и экзальтированная,  была  полна  этим  "золотым веком". Разница в том только, что для нее Аркадия  была  на  Дмитровке,  для меня - на Тверской, и разница, кроме того, в эпохах.

Я  родился  в  1822  году.  Трех  лет  я  хорошо  помню  себя  и   свои бессознательные впечатления. Общественная катастрофа,  разразившаяся  в  это время, катастрофа, с некоторыми из жертв которой  мой  отец  был  знаком  по университетскому   благородному   пансиону,    страшно    болезненно подействовала на мое детское чувство. Я, например, хоть и сквозь сон как  будто,  но  очень-таки помню, как везли тело покойного императора Александра и какой странный страх господствовал тогда в воздухе... Вот, например, не будь аксаковской "Семейной хроники", я  бы  неминуемо должен был вовлечься в большие подробности по поводу моего деда, лица,  мною никогда не виданного, потому что он умер за год до моего рождения, но по рассказам знакомого мне, как говорится, до точки  и  игравшего  немаловажную роль в истории моих нравственных впечатлений.

Дед мой в общих чертах удивительно походил на старика Багрова,  и  день его, в ту эпоху, когда он уже мог жить на  покое,  мало  разнился,  судя  по семейным рассказам, от дня Степана Багрова. Чуть что даже калинового подожка у него не было, а что свои талайченки,   даже  свои  собственные  калмыки были, это я очень хорошо помню. Разница между ним и Степаном  Багровым  была только в том, что он, такой  же  кряжевой  человек,  поставлен  был  в  иные жизненные условия. Он не родился помещиком, а сделался им, да и то под конец своей  жизни,  многодельной  и  многотрудной.  Пришел   он   в   Москву   из северо-восточной стороны в нагольном полушубке, пробивал себе дорогу лбом, и пробил  дорогу,  для  его  времени  довольно  значительную.  Пробил  он  ее, разумеется, службой, и потому пробил, что был от  природы  человек  умный  и энергический. Еще была у него отличительная черта - это жажда к образованию. Он был большой начетчик духовных книг и даже с  архиереями  нередко  спорил; после него осталась  довольно  большая  библиотека,  и  дельная  библиотека, которою мы, потомки, как-то мало дорожили...

Дед мой был знаком даже с Новиковым, и сохранилось в семье  предание  о том, как струсил он, когда взяли Новикова,  и  пережег  множество книг, подаренных ему Николаем Иванычем. Был ли дед масоном - не могу сказать наверное. Наши ничего об этом не знали. Лицо, принадлежавшее к этому  ордену и и имевшее, как расскажу я со временем, большое  влияние  на  меня  в  моем развитии, говорило, что был.

Когда  приезжали  к  нам  из  деревни  погостить  бабушки  и  тетки,  я решительно подпадал под влияние старшей тетки. Натура  страстная  и  даровитая,  не вышедшая замуж по страшной гордости, она вся сосредоточилась в воспоминаниях прошедшего. У нее даже тон был постоянна экзальтированный, но мне только уже в позднейшие года начал этот  тон  звучать  чем-то  комическим.  Ребенком  я отдавался ее рассказам, ее мечтам о фантастическом  золотом  веке,  даже  ее несбыточным, но упорным надеждам на непременный возврат этого золотого  века для нашей семьи. Суеверия и предания окружали мое детство, как детство  всякого  большой или небольшой руки барчонка, окруженного большой или небольшой дворней и  по временам совершенно ей предоставляемого. Дворня, а у нас именно испокон века велась она, несмотря на то что отец мой только что жил достаточно, была  вся из деревни, и с ней  я  пережил  весь  тот  мир,  который  с  действительным мастерством передал Гончаров в "Сне  Обломова".  Когда  наезжали  родные  из деревни, с  ними  прибывали  некоторые  члены  тамошней  обширной  дворни  и поддавали  жара  моему  суеверному  или,  лучше   сказать,   фантастическому настройству новыми рассказами о таинственных козлах, бодающихся в полночь на мостике к селу Малахову, о кладе в Кириковском лесу - одной из главных основ надежды  моей  тетки  на  возврат  Аркадии,  о  колдуне-мужике,  зарытом  на перекрестке. Да прибавьте еще к этому старика-деда, брата  бабушки,  который впоследствии, когда мне было уже десять лет, жил у пас со мной на  мезонине, читал все священные книги и молился, даже на молитве и умер, но вместе с тем каждый вечер рассказывал с полнейшею верою истории о мертвецах и  колдуньях, да прибавьте еще двоюродную тетку,  наезжавшую  с  бабушкой  из  деревни,  - тетку, которая была воплощение простоты и доброты, умевшую лечить  домашними средствами всю окрестность, которая никогда не лгала и между тем сама, по ее рассказам, видала виды.

ДВОРНЯ

Рано, даже слишком рано пробуждены были во  мне  половые  инстинкты  и,  постоянно только  раздражаемые  и  не  удовлетворяемые,  давали  работу   необузданной фантазии; рано также изучил я все тонкости крепкой русской речи и от  кучера Василья наслушался сказок о батраках и их известных хозяевах, - и вообще кучера Василья во многих отношениях я  должен  считать  своим  воспитателем, почти наполовину с моим первым учителем...

В матери моей было в высокой степени развито чувство самой строгой справедливости, но с  девяти лет моего возраста я уже не помню ее здоровою. Что за болезнь началась у ней и продолжалась до самой ее смерти,  я  не  знаю.  Знаменитый  по  Таганке  и Замоскворечью доктор Иван Алексеич  Воскресенский  постоянно  лечил  ее,  но более двадцати лет болезнь ее грызла, и несколько дней в месяц  она,  бедная мать моя, переставала быть человеком. Даже наружность ее изменялась:  глаза, в нормальное время умные и ясные, становились мутны  и  дики,  желтые  пятна выступали на нежном лице, появлялась на  тонких  губах  зловещая  улыбка,  и тогда  забывалось  всякое  чувство  справедливости...  Совершенно   лишенная образования,  читавшая  даже  по  складам,   хотя   от   природы   одаренная замечательным здравым рассудком и даже эстетическим чутьем, - она пела очень хорошо по слуху,  -  бедная  мать  моя  совершенно  извращена  была  ужасной болезнью. А бывали минуты, - увы! чем далее шла жизнь,  тем  становились  они реже, - когда она как будто светлела и молодела. Прекрасные и  тонкие  черты ее лица прояснялись, не  теряя,  впрочем,  никогда  некоторой  строгости  не строгости, а какой-то  грустной  серьезности;  движения  теряли  резкость  и становились гибкими;  голос,  болезненно  надорванный,  звучал  благородными контральтовыми звуками. О как  я  любил  ее  в  эти  редкие  минуты!  С другой стороны, отец, человек с весьма светлым умом и  с  благодушием таким, что покойный дед, энергический и кряжевый человек, звал  его  отчасти любовно, а отчасти  насмешливо  Израилем;  запуганный  даже  отчасти  с детства, иногда, хотя  очень  редко,  раза  два  в  год,  повторял  в  жизни багровские выходки деда. И вовсе ведь не потому, чтобы в это  время  он  был особенно выведен безобразием дворни из границ человеческого  терпения.  Если бы  так,  то  поводы  к  выходу  из  нормального,   благодушного   состояния представлялись ежедневно. Нет, это было нечто физиологическое, дань  чему-то родовому, нечто совсем бешеное и неистовое, нечто такое, чего приливы я сам, конечно, по другим поводам, чувствовал иногда в себе и чему тоже  отдавался, как зверь... С летами в нем эти приливы родового неистовства становились все реже и реже. Он был и лицом и характером похож на свою мать, мою бабушку,  - бабушку, которую знал я только  старушкою  и  которая  всегда  являлась  мне невозмутимо  кроткою,  спокойною,  глубоко,  но  никак   не   да   ханжества благочестивою, с разумным словом,  с  вечною  до  крайности  даже  нежною  и беспокойною заботливостью о своих бедных  дочерях,  моих  старых  тетках,  с благоговейною памятью о своем строгом и не всегда ровном Иване Григорьиче  и с явными следами на своей натуре влияния этой  кряжевой  личности,  следами, очевидными  в  ее  здравых  религиозных  понятиях,  в  ее  твердой  вере   в справедливость...

Родовые вспышки отца и ежемесячные  припадки  болезни  матери  нарушали обычную распущенность  нашей  Жизни,  но  они  же  развили  во  мне  чувство сострадания до болезненности. Я  ревел  до  истерик,  когда  доставалось  за пьянство кучеру Василью или жене его, моей старой няньке, за гульбу по ночам и пьянство человеку Ивану и за гульбу  с  молодцами  моей  молодой  и  тогда красивой няньке Лукерье...

Помню, - мне было лет девять, - нарыдавшись инстинктивно, я, прежде чем идти к отцу просить за отправленного в  часть  Василья  или  Ивана,  смотрелся  в зеркало, достаточно ли вид у меня расстроен.  Но, во всяком случае, я с дворовыми жил совершенно интимно.  У  них  от меня секретов  не  было,  ибо  они  знали,  что  я  их  не  выдам.  Лет  уже четырнадцати-пятнадцати даже я запирал двери за Иваном, уходившим "в ночную" к своим любовницам, и отпирал их ему  в  заутрени;  уже  студентом  привозил несколько раз, сам правя лошадью, кучера Василья в  своих  объятиях  поздним вечером, тихонько отворяя ворота... А много, все-таки много обязан я тебе в  своем  развитии,  безобразная, распущенная, своекорыстная дворня... Нет или мало песен народа, мне  чуждых: звучавшие  детскому  уху,  они  отдались  как  старые  знакомые  в   позднеймолодости, они, на время забытые, пренебреженные, попранные даже, как старые книги деда, восстали потом душе во всей их  непосредственной  красоте...  Во все народные игры игрывал я с нашею дворнею на широком дворе: и в бую,  и  в лапту, и даже в чехарду, когда случалось, что отец и мать уезжали из дому  в гости и не орали меня; все басни народного  животного  эпоса  про  лисицу  и волка, про лисицу и петуха, про житье-бытье петуха, кота и  лисицы  в  одном доме - переслушал я в осенние сумерки от деревенской девочки Марины,  взятой из деревни собственно для забавы мне, - лежа, закутанный в шубку,  в  старом ларе в сарае...

ПОСЛЕДНЕЕ ВПЕЧАТЛЕНИЕ МЛАДЕНЧЕСТВА

Мне шел седьмой год, когда стали серьезно думать о приискании для  меня  учителя, разумеется, по средствам и по общей методе подешевле.  До  тех  пор мать сама  кое-как  учила  меня  разбирать  по  складам,  но  как-то  дальше буки-рцы-аз pa-бра (так произносил  я  склад)  я  не  ходил.  Вообще  я  был безгранично ленив до двенадцати лет возраста. Стали  наконец  действительно  искать  учителя,  но  прежде  всего,  по известному русскому обычаю покупать прежде подойник,  а  затем  уже  корову, купили  неизвестно  для  каких   целей   указку.   Указка   была   костяная, прекрасивенькая, и я через день же ее  сломал,  как  ломал  всякие  игрушки. Помню как теперь, в осенний вечер, когда уже свечи подали, сидел я на  ковре в зале, обложенный игрушками, слушая рассказы младшей няньки  про  бабушкину деревню и стараясь разгадать, что такое Иван,  сидевший  тут  же  на  ковре, делает с куколками, показывая их  Лукерье,  и  отчего  та  то  ругается,  то смеется, - явился учитель-студент в мундире и при шпаге  и  бойкою  походкою прошел в гостиную, где сидел отец. "Учитель, учитель!" - сказала моя  нянька и с любопытством заглянула ему вслед в гостиную. "С форсом!" - добавил  Иван и опять стал что-то ей таинственно показывать. Я заревел.   Насилу меня уняли рассказами о будущей моей невесте и о золотой карете, в которой поеду я венчаться, а между  тем  через  четверть  часа  отворились двери гостиной и отец, провожая студента, указал ему на меня, потом подозвал меня и прибавил: "Так начинайте с богом во вторник".  А во вторник был день Козьмы и  Дамиана  бессребреников,   день,  в который обыкновенно учить начинают, по преданиям...

Помню, что бессмысленно и вместе тоскливо, ничего не замечая, ничего даже не думая и ни о чем против обыкновения не  мечтая,  проглядел  я  с  час  на  улицу.  Било одиннадцать - срок, назначенный для урока, - учитель  не  являлся.  С  места меня сняли. Било двенадцать  -  учителя  все  не  было.  Пришел  час  обеда, воротился отец из присутствия. Так и не удалось  мне  начать  учиться  в  день  преподобных  Козьмы  и Дамиана. Опять по-старому принялась учить меня по складам мать, и так  же  точно по-старому дальше буки-рцы-аз pa-бра мы не подвигались. Наконец в одни тоже осенние, но уже ноябрьские сумерки приехал  младший товарищ отца по службе, секретарь Дмитрий Ильич с  женою. Объявили они за чаем, что вслед за ними будет их "сродственник", отец  Иван, священник  одного  подмосковного  села  Перова,  с  сыном,  молоденьким семинаристом, только что вступившим  в  университет  и,  разумеется,  на медицинский факультет.     Отец Иван и Дмитрий Ильич "осадили" в вечер графина с  четыре  ерофеичу на зверобое. Юный наставник прикашливая по-семинарски, краснея,  запинался  в ответах; для придания себе "континенту" обратился он ко мне со спросом,  как и чем я до него занимался. Я, помню, отвечал  ему  без  малейшей  запинки  и весело потащил его в залу показывать мои игрушечные  богатства.  Он  не  мог скрыть своего изумления и отчего-то ужасно покраснел, увидавши  мою  младшую няньку. Дело было порешено. С завтрашнего  же  дня  Сергей  Иваныч  должен  был перебраться к нам. Начиналось мое "ученье"...

 ДЕТСТВО

 СЕМИНАРИСТ ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

 Ни в ком,  как  мне  кажется,  комические  стороны  сентиментального романтизма не совместились так резко, как в моем юном наставнике. Сергей Иваныч решительно весь был создан из сердца, и это  сердце  было необычайно  мягкое  и  впечатлительное.  Первичность  его  была   совершенно женская, и я решительно не понимаю, как этот человек мог быть на медицинском факультете, учиться анатомии, стало быть, резать трупы, да еще кончить  курс лекарем первого отделения, даже с звездочкой, т. е. в числе эминентов. Раз он упал в обморок, неосторожно обрезавши себе ноготь большого  пальца  и вообразивши, что у него сделается антонов огонь, о  котором  он  только  что прослушал, кажется, лекцию; другой раз - целая долгая история происходила по поводу того, что у него надобно было вырезать веред под мышками. В нем была также способность к энтузиазму, и пусть в нем она была дешева и кончилась ничем, на меня она хорошо  подействовала.  А впрочем, хорошо или дурно, - это бог знает.

Чтение было у нас поистине азартное в продолжение нескольких  лет.  Оно имело огромное влияние на мое моральное развитие. По  распущенности  ли,  по неверию ли в то, что книжки дело серьезное, как будто  не  замечали,  что  я сижу в углу по вечерам, вместо того чтобы играть в игрушки, и не сплю  ночи, слушая с лихорадочным трепетом "Таинства  Удольфского  замка",  "Итальянца", "Детей Донретского аббатства" и проч. и проч. {16} И в конце концов  я  ведь глубоко благодарен моему воспитанию за то, что не обращали внимания  на  мое внимательное слушание. Я, слава богу, никогда не знал  "детских  книжек",  и если  глубоко  ненавижу  их,  то,  право,  сам  дивлюсь   своей   совершенно бескорыстной к ним ненависти. Мне их иногда и  покупали,  но  не  требовали, чтобы я читал их; пресыщенный игрушками, которыми я был завален, я вырезывал из них картинки. Тоже и в  первоначальном  учении  моем,  несмотря  на  его  безобразную беспорядочность, была своя хорошая сторона, и, может быть, именно эта  самая безобразная беспорядочность. Собственно, учился я тогда мало, но  сидел  над ученьем... чрезвычайно много. То, что давалось  мне  легко,  я,  разумеется, вовсе не учил; то, что могло вдолбиться, несмотря  на  мою  лень,  при  моих довольно счастливых способностях,  как  например  латинский  язык,  которому начал я учиться с русской грамотой вместе, вдолбилось вследствие сиденья  по целым дням в комнате Сергея Иваныча за гнусною книжкою грамматики  Лебедева; то, к чему я  вовсе  не  имел  способностей,  как  математика,  вовсе  и  не вдолбилось... ma tanto meglio. {но тем лучше (итал.).} А все же таки  я,  непрошедший "огня и медяных труб", бурсы и семинарии, -  семинарист  по  моему первоначальному образованию, чем, откровенно сказать, и горжусь.  

Перенесемтесь в конец двадцатых и в начало тридцатых  годов.  На  сцене перед нами, во-первых, великая и  вполне  уже  почти  очерченная  физиономия первого цельного выразителя  нашей  сущности,  Пушкина.  Он  дозрел  уже  до "Полтавы" - в его портфеле уже лежит, как он (по  преданиям)  говорил,  "сто тысяч и бессмертие", т. е. "комедия о Борисе Годунове и  Гришке  Отрепьеве".Он  идол  молодого  поколения,  но  в сущности молодое поколение видит его не таким, каков он на самом деле,  ждет от него не того, что  он  сам  дать  намерен.  Если  б  оно  обладало  даром предведения, это тогдашнее молодое поколение, оно с ужасом отступило  бы  от своего идола. Оно прощает ему комический рассказ о графе Нулине, даже готово в  этом   первом   простом   изображении   нашей   действительности   видеть романтическое, но оно не простит ему повестей Белкина...Еще здравствуют и даже издают свои журналы и поколение,  воспитавшееся  на  выспренних  одах  -  старцы  в  котурнах,   и поколение,  пропитанное  насквозь  "Бедной  Лизой"  Карамзина,   старцы   "в бланжевых чулочках", которые после "Бедной Лизы" переварили только разве "Людмилу" Жуковского и, как председатель палаты в "Мертвых душах", читают ее с зажмуренными глазами и с особенным ударением на слове: чу! О старцы, старцы! Прошло уже много лет с тех пор, как мы, т. е. кружок, во главе которого стояли Погодин  и  Островский,  несли  со  всем  пылом  ~и энергией молодости, с ее весельем и свежестью лучшие силы, лучшие соки жизни на служение национальному  направлению  и  не  могли,  однако,  поднять  наш журнальный орган, именно потому только, что глава редакции, Погодин, не  мог отречься от губительных солидарностей; прошло уже  около  десяти  лет  после этого, но без приливов желчи я и  теперь  еще  не  могу  вспомнить  о  наших тщетных, хоть и жарких усилиях...

Примечание:

Впервые о замысле создать  книгу  очерков-воспоминаний  Г.  сообщает  в письме к H.H. Страхову от 19 января 1862 г. (см. с. 356). Смерть помешала Г. осуществить Этот замысел в полном объеме. В  периодике  того  времени  обстоятельные  отклики   на   печатающиеся воспоминания Г. неизвестны. Н. А. Потехин  в  карикатурных  сценах  "Наши  в Париже", опубликованных в "Искре" (1863), а затем  вошедших  в книгу  Потехина  "Наши  безобразники"  (СПб.,  1864),  вывел  славянофила  и пьянчугу  Аполлона  Сергеевича  Вагабундова,  явно  намекая  на   Григорьева (Vagabund  нем.  -  бродяга,  скиталец);   Потехин   мстил   Григорьеву   за пренебрежительные отзывы  критика  о  его  таланте.      "Искра" вообще постоянно насмехалась над Г. В новогоднем номере журнала за 1863 г. был опубликован юмористический прогноз по поводу  состава январских книжек популярных журналов; "Время" должно  было  начинаться  так: "1) "Мои  литературные  и  нравственные  скитальчества".  Часть  вторая.  I. Московские просвирни. II. Два часа размышлений на колокольне Ивана Великого. III. "Москвитянин" и ужин у Погодина. IV. Я открываю в себе решительное призвание критика. V. Ночь в цыганском таборе. Аполлона Григорьева".      Лишь в статье М. А. Антоновича  "Краткий  обзор  журналов  за  истекшие восемь месяцев" (Современник, 1863) имеется  не  ироническое,  просто без оценки, упоминание мемуаров Г.   Вообще  время  1862-1864  гг. чрезвычайно бурное, драматическое, лишало возможности критиков и публицистов всерьез заняться воспоминаниями Г.